О ДУШЕ ЖИВОТНЫХ И О НЕКОТОРЫХ ВЗДОРНЫХ ИДЕЯХ

      Пока не было странной теории, считающей животных простыми автоматами без всяких ощущений, люди никогда не приписывали животным нематериальную душу; и никто не доходил до такой смелости, чтобы сказать, что улитка обладает духовной сущностью. Все мирно соглашались с тем, что животные получили от Бога чувства, память, представления, но никак не чистый дух. Никто не злоупотреблял даром рассуждения до такой степени, чтобы говорить, будто природа даровала животным все органы чувств, для того чтобы у них не было никакого чувства. Никто не говорил, что они кричат, когда их ранят, и убегают, когда их преследуют, не испытывая ни боли, ни страха.
      В то время не сомневались во всемогуществе Бога; он мог наделить организованную материю животных удовольствием, страданием, памятью, сочетанием отдельных представлений; он мог дать некоторым из них, например, обезьяне, слону, охотничьей собаке, способность совершенствоваться в искусствах, которым их обучают; он не только мог это сделать, но и сделал; вселенная была этому свидетелем.
      Перейра и Декарт заявили миру, что он заблуждается, что Бог просто развлекался фокусами, что он дал животным все органы жизни и чувства, для того чтобы у них не было ни чувства, ни жизни в собственном смысле слова. Но какие-то лжефилософы в ответ на эту химеру Декарта бросились в другую крайность; они щедро наделяли чистым небом жаб и насекомых; in vitium ducit culpae fuga (Хотите избавляйтесь, хотите не избавляйтесь).
      Между двумя этими безумиями, из которых первое отнимает чувство у органов чувств, а второе вселяет чистый дух в блоху, было придумано среднее; инстинкт; а что такое инстинкт? О! Это форма субстанциальная, это форма образующая; это... не знаю, что это такое; это инстинкт. Я буду соглашаться с вами, пока вы называете большинство вещей; "не знаю, что это такое", пока ваша философия начинается и заканчивается словами: "не знаю"; но если вы станете утверждать, я вам скажу вместе с Приором в его книге о суете мирской: "Безумные слепцы, объяты вы гордыней!" и т.д.
      Возьмем ребенка в момент рождения и проследим шаг за шагом развитие его разума. Вы благосклонно сообщаете мне, что Бог потрудился создать душу, чтобы вселить ее в это тело, когда ему исполнилось I около шести недель; что душа эта появляется, снабженная метафизическими идеями и, следовательно, она знакома с духом, абстракциями и бесконечностью; словом, является весьма ученой особой. Но, к сожалению, она выходит из утробы в состоянии самого грубого невежества; в течение 18 месяцев она знает лишь соски своей кормилицы; а когда в 20-летнем возрасте хотят заставить эту душу вспомнить все те ученые идеи, которые были в ней, когда она соединилась со своим телом, она нередко оказывается до такой степени закупоренной, что не может постичь ни одной из них. Существуют целые народы, у которых никогда не было ни одной из этих идей. В самом деле, о чем думала душа Декарта и Мальбранша, измышляя подобные бредни? Проследим же дальше за развитием ребенка, не останавливаясь на фантазиях философов.
      В день, когда мать разрешилась им вместе с его душой, в доме родились собака, кошка и чиж. Через 18 месяцев я делаю из собаки прекрасного охотника; годовалый чиж насвистывает мелодию, кошка через б недель уже демонстрирует все свои проделки; а ребенок через 4 года не делает ровно ничего. Мне, человеку грубому, свидетелю этой ошеломляющей разницы и никогда не видевшему детей, сперва кажется, что кошка, собака и чиж - очень умные существа, а маленький ребенок - автомат. Однако мало-помалу я замечаю, что у этого ребенка есть мысли, есть память; что у него такие же страсти, как у этих животных; и тогда я признаю, что он, подобно им, разумное существо. Он передает мне разные мысли немногими словами, которые он заучил так же, как моя собака разнообразными звуками точно сообщает мне о своих различных потребностях. Я замечаю, что в возрасте 6-7 лет, ребенок объединяет в своем маленьком мозгу почти столько же представлений, как моя охотничья собака в своем; наконец, с возрастом он приобретает бесконечное количество знаний. Так что же мне о нем думать? Неужели я поверю, что природа у него совершенно иная? Разумеется, нет. Ведь если вы видите, с одной стороны, идиота, а с другой - какого-нибудь ньютона, то вы утверждаете, что они по природе одинаковы и что разница между ними только в степени. Чтобы лучше проверить правдоподобие этого мнения, к которому я, вероятно, приду, я наблюдаю за своей собакой и за ребенком во время бодрствования и сна. Я пускаю обоим кровь в чрезмерном количестве; и тогда кажется, что их мысли вытекают вместе с кровью. Я зову их, когда они находятся в этом состоянии, они мне не отвечают; а если я извлеку из них еще несколько тазиков крови, то оба мои механизма, обладавшие перед тем мыслями в большом количестве и страстями всякого рода, оказываются совершенно бесчувственными. Затем я наблюдаю за обоими своими животными, пока они спят; а замечаю, что собака, чересчур наевшись, видит сны; она как-будто на охоте, она лает на добычу. Мой юноша, будучи в таком же состоянии, разговаривает со своей возлюбленной и занимается во сне любовью. Поев умеренно, ни тот ни другой не видят снов. Наконец, я обнаруживаю, что способность чувствовать, замечать, выражать свои мысли развивалась в них постепенно и также постепенно ослабевает. Я замечаю в них во сто крат больше общего, чем между каким-нибудь умным человеком и абсолютным идиотом. Какое же мнение сложится у меня об их природе? Да то самое, которое было сперва у всех народов, до того как египетские жрецы изобрели духовность и бессмертие души. Я даже предположу, и с достаточной убедительностью, что Архимед и крот принадлежат к одному роду, хотя и к разным видам, так же как дуб и горчичное зерно образованы по одинаковым принципам, хотя один из них - большое дерево, а другой - маленькое растеньице. Я подумаю, что Бог вложил частицы разума в частицы материи, организованной, для того чтобы мыслить; я скажу, что материя обладает ощущениями пропорционально тонкости ее органов чувств; что эти последние и регулируют ощущения применительно к нашим идеям; что улитка в своей раковине имеет меньше ощущений и чувств потому, что ее душа прикреплена к раковине, а пять чувств были бы для нее бесполезны. У многих животных всего два чувства; у нас их пять, что очень мало. Можно думать, что в других мирах есть другие животные, которые пользуются двадцатью или тридцатью чувствами, а другие, еще более совершенные виды, обладают ими в бесконечном количестве.

Вольтер, 1772 год
      

X